О стихах, которые я переписывала в студенческую тетрадь, о встречах в старом ЦДЛ и о тех коротких мгновениях, которые подарила мне по жизни Белла Ахмадулина.
Мне всегда казалось, что такие люди будут жить вечно. Но, как и все другие, – они рождаются и уходят.(10 апреля 1937 — 29 ноября 2010).
Уходят, ничем особо не обременив сограждан усталых, — разве что, —
чистосердечной попыткой своею открыть им нечто большее, чем
забота о хлебе насущном…
Белла Ахмадулина вошла в мою жизнь рано
Это было ещё в студенческие годы. Тогда я буквально зачитывала до дыр её ранние сборники и переписывала любимые стихи в особую большую общую тетрадь в клеточку – за сорок четыре копейки, – добавляя таким образом их к стихам Марины Цветаевой, Анны Ахматовой и некоторых других выдающихся проводников подлинного голоса.
Да, переписывала от руки: была у меня тогда такая привычка. Если строки цепляли по-настоящему, мне мало было просто их прочитать. Хотелось переписать. Как будто в этом было какое-то дополнительное присвоение особого чувства, ощущения настоящести, подлинности и истины, которое, собственно, и срезонировало.
Ахмадулина была именно из тех поэтов, которых хотелось переписывать. Её поэтический язык казался одновременно старинным и острым, почти хрупким — и при этом удивительно теплым, близким и современным.
В те годы я еще жила в Минске – и часто приезжала в Москву на выходные: походить по музеям и заглянуть в ЦДЛ — храм советских писателей и поэтов… Для меня, человека, который с юности жил стихами, это был не просто клуб избранных. Это была живая среда людей, которые казались тогда небожителями… И Белла Ахмадулина была её неотъемлемой частью.
Старый ЦДЛ
Позже, уже в свою бытность в Москве, во время учебы в Литературном институте, я снова встречала её там же, тогда еще в совсем другом московском ЦДЛ, где по стенам старинной русской усадьбы не висели еще шкуры убиенных в Африканских землях животных и любой почитатель высокого слова и слога мог запросто придти в легендарный дубовый зал, заказать себе чего-нибудь — и просиживать часами под приглушенным светом старинных абажуров…
И смотреть. И слушать… Наблюдая за людьми, которых сегодня уже называют легендами русской литературы. А тогда они могли просто сидеть за соседним столиком, говорить, спорить, импровизировать, читать что-то экспромтом…
Потом были и другие встречи, когда я переехала в Москву уже окончательно и поселилась в десяти минутах ходьбы от этого самого ЦДЛ. Недалеко от Поварской… Этот адрес тоже был выбран не случайно. Дом-самолет архитектора Гинзбурга, 1935–37 годов постройки. В нем когда-то бывала Марина Цветаева. Дом у подножия одной из московских высоток. В нем, несмотря на большую площадь жилого помещения, всегда было как-то сквозняково и неуютно… Но —
От него было всего 10 минут ходьбы до кварталов, так изумительно, точно и тонко сохраненных Беллой в ее стихах. По этим улочкам, чаще всего, я и бродила все свои московские годы. В этих переходах, переулках, старинных закоулках и жила, собственно, моя Москва…
Я школу Гнесиных люблю,
пока влечет меня прогулка
по снегу, от угла к углу,
вдоль Скатертного переулка…
…День-деньской,
ночь напролет я влюблена была —
в кого? во что?
В тот дом на Поварской,
в пространство, что зовется мастерской
художника…
Моя жизнь в начале девяностых
Она была насыщена светскими раутами, дипломатическими приемами и прочими подобными мероприятиями в разных пространствах, где наши пути с Беллой Ахмадулиной также иногда пересекались. Я вернулась тогда в Москву из одной из первых своих длительных заграничных рабочих поездок и с интересом осваивала новое постсоветское пространство.
Ничего особенно «сюжетного» в этих встречах, наверное, не происходило. Если не считать того, что я считывала и впитывала в себя всё, что было связано с Беллой: ее сдержанно-застенчивую полу-улыбку, обращенную ко всем и в то же время ни к кому… и немного отрешенный ее образ – где бы и с кем бы она ни находилась.
Но странно – именно это и остается в памяти… И короткие эпизоды… Такие, например, когда зал ЦДЛ пуст. И за столиком сидит Белла, уронив голову на руки… Словно Арлекино после своего последнего выступления – в ярко-полосатых колготках, в совсем не зимне-московского вида тунике – сидит одна, поникшая, совсем недавно звучавшая своим мелодично-распевным, звенящим голосом среди случайных людей, многие из которых тоже именовались поэтами-писателями, но так этого ее голоса и не услышали… А он хотел сказать им что-то важное…
И совсем уже потом был еще один эпизод нашей с нею встречи: помню, как-то в фойе ЦДЛ я подарила Белле Ахмадулиной свой первый небольшой поэтический сборник. Она взяла его. Поблагодарила. И посмотрела куда-то поверх меня.
Наверное, в тот момент она жила уже в каком-то своём, недоступном мне пространстве. Но для меня осталась и эта встреча. Как осталось всё, что было в моей жизни так или иначе связано с Беллой Ахмадулиной…
Белеть — нелепо,
А чернеть — не ново.
Чернеть недолго,
А белеть — безбрежно…
Я часто вспоминаю ее сегодня
Хотя там, в России, ее имя – как, впрочем, и имена других поэтов – звучат теперь все реже. И поэтические сборники книжные магазины больше не принимают, как принимали когда-то. Не до поэзии. «Не читают».
…А ведь есть поэты, которые не только становятся частью твоей внутренней биографии. Они просто поселяются в твоей душе навсегда. Ты можешь годами не открывать их книги. Не перечитывать знакомые строки. Жить совсем другой жизнью. А потом вдруг возвращаешься — и обнаруживаешь, что их голос по-прежнему существует где-то внутри тебя.
Наверное, в этом и есть одна из самых удивительных особенностей настоящей магии под названием поэзия.
Человек уходит. Меняются города, дома, привычки, эпохи. Исчезают места, в которых когда-то происходили встречи. Но однажды услышанный голос продолжает звучать. И стоит открыть книгу — как тот самый «старинный слог» снова начинает петь в унисон с твоим собственным человеческим голосом.
